RSS

Непутёвый

2125

«Angel», by Lena Liu

1

Ангел проснулся рано – по своему обыкновению. Позволив себе чуток понежиться под одеялом, сладко потянулся, вздохнул… но вместо того, чтобы встать, лёг на другой бок и, повертевшись пару раз для проформы, снова устроился в тёплом кубельце, в уютной позе – и тут как раз полыхнуло в мозгу, с внезапной резкостью, ясней и чётче некуда: «Какой же ты ду-урень!..»
Сегодня опять надо было идти к Марье. Он обещал – и, как всегда, горазд был проспать.
Мешамер, содрогнувшись, почувствовав резко и сразу, какой он лентяй, разгильдяй и грешник бессовестный, с охами и вздохами всё же сел. Выпрямился. Одеяло швырнул в сторону. Спустил ноги на холодный пол.
«Боже, такое забыть… Кто ему – и ей – поможет, если не я?»
Ивашкина сестра болела, причём давно. Эта затяжная хворь никакой разумной причиной не объяснялась, однако ж несчастная никак не могла из неё выбраться. Слабость, мучительный кашель (бедная просто-таки задыхалась, харкая кровью)… Его желание списать это на запущенную простуду Марьюшка не принимала всерьёз. «Не-е-е», – важно изрекала она, потрясая бледным, исхудавшим от долгого отсутствия еды, длинным и всё ж таки по-прежнему настырным пальцем. – «Это… знаешь ли, не какая-нибудь тебе простая болячка! Это…», – но тут она умолкала, всем своим видом показывая: не найдётся в округе знатока, с кем можно было бы всерьёз обсудить, «а ты, парень, молод ещё и не уразумеешь как следует». Но он болящую любил, и прощал ей даже такое зазнайство.
Ангел встал; сделал пару шагов, и, чувствуя, как расходится кровь по телу, мрачно усмехнулся: всё-таки приятно снова прийти в себя… хоть подчас это и бывает муторно.
С такими мыслями наш герой отправился умываться и, поплескав в опухшее заспанное лицо холодной водой, снова уверился, что он – у себя дома, а не Бог знает где. На печи ждала не подогретая со вчера болтунья («лакомства особого в ней нет, но вполне сгодится, чтоб поутру спешно брюхо набить. Тем паче, мы ж не во дворце – нечего себя разносолами тешить»).
За окном — хмурый, серый пейзаж, громадные, выбеленные постоянными дождями стволы осин… В раю была непогода. То ли дело на земле, где сейчас царит жаркое лето!
Под ступнями ангела, более-менее согретыми от лежанья в постели – пошёрхлые половицы; «пыльно тут до крайности», — рассудил он про себя, — «придётся снова выметать чёртову грязь». Впрочем, на самом деле это его не слишком-то беспокоило. Чем-то себя занять до ухода, как ни крути, надо; поэтому (без удовольствия и без особого раздражения) наш герой взялся убирать.
«Ну что ж», – подумал он, в последний раз пройдясь по полу шваброй. – «Теперь можно и к Марьюшке в гости».
Постояв босиком на влажных половицах и порадовавшись осознанию выполненного долга, он вновь ухмыльнулся и шагнул к двери ванной – собираться. И тут же вскрикнул: что-то впилось в ногу.
Это была простая щепка – но острая, что твой гвоздь. С громким «уй-й» мешамер заплясал на пороге перед дверью. Схватившись за уязвлённую ступню, подпрыгивая на месте и откалывая безумнейшие каперсы, он кое-как пробрался в ванную. Там ему удалось выташить занозу… и всё-таки настроение, пусть немного, испортилось.
«Не к добру», — думал он. Хотя, по старой привычке, решил на дурную примету не обращать внимания.
Приготовился к дороге, надел всё самое новое: вот светлая, изящная рубашка – с ярко-голубою каймой на рукавах, цветастой вышивкой по краям… Думал ещё надеть штаны – длинные и узкие, вызывающе малиновой расцветки – но нет, пусть лучше будут шаровары. Пузырчатые, с заплатами (не где-нибудь, а прямо на коленках. Тоже так… вызывающе); в самый раз надеть их – и на прогулку, по окрестностям села. Парни, увидав такого франта, оглушительно захохочут (не с издёвкой, скорей наоборот – одобряя); девушки тоже равнодушными не останутся, – «и это приятней всего!..» Шаровары перехватывал золотистый поясок; со стороны казалось – он просто горел, искрился.
В этом пышном и ярком наряде был двойной умысел: ангел очень хотел понравиться Ивашкиной сестре, порадовать её, хворую и давно уже ничего не видевшую, кроме четырёх стен вокруг, но при этом ещё и показаться ей: мол, что ты обо мне теперь думаешь? Твой «непутёвый» друг в реальности очень даже хорош; не правда ли?.. Он вообще был таким милашкой, что самому временами тошно становилось: светлые кудри, горевшие, будто солнце, округлая, добрая и приветливая физиономия, румянец во всю щёку, изящные, умелые (к тому же – обходительные) руки… словом, всем был бы он приятен (а тем паче – полезен), если б не любил убивать время даром

Войдя в комнату к Марье, он с трудом удержался от слёз. Глупых, постыдных и… горьких. Так было каждый раз, когда он к ней приходил. Ангелу хотелось поскорей убраться из этого мерзкого, донельзя противного дома – но он искренне любил Ивана, очень жалел его сестру, а, значит, уйти никак не мог. По стенам ползла плесень; старая кровать скрипела под больной девушкой, невзирая, что та была худа, как жердь. «Вот-вот», – думал мешамер, глядя на поддон кровати, из которого густо сыпалась труха. – «Вот-вот развалится… Марье помирать прямо на голом полу». Единственное, что он был в силах сделать – помочь ей словом. Каким-нибудь простым, добрым… Словом утешения, короче.
– Не бросай нас, – почти шёпотом попросила девушка. В её глазах была тоска; она прекрасно знала, что за непослушный, капризный и беспрокий дух стал её Хранителем. Но куда больше, чем за себя, боялась она за брата.
Ангел ничего не ответил (все слова утешения напрочь вылетели из головы), лишь мягко улыбнулся и сжал ей руку. Девушка вздохнула; вообще-то она всегда была недовольна его опекой – ангел это видел – но сейчас Ивашкину сестру по-настоящему радовало, что её мешамер здесь…
Через несколько дней он узнал, что Марьи не стало.
На похоронах суетились люди; пестрели пышные камзолы (здесь были в основном сытые баре, которые, пока девушка была жива, ни разу не дали ей хотя бы сухой корки хлеба). Ивашка плакал. И, вдруг оглянувшись, увидел за спиной неожиданно серьёзного, высокого и красивого юношу в белом.
«Я тебя не брошу, парень», – беззвучно сказал ангел. Опустив ладонь на плечо мальчика (так, что видел только он), дал ему ощутить, что он теперь – под защитой. «Хоть я и непутёвый ангел, но… не позволю чему-нибудь плохому случиться!»

2

Спустя три недели после этих скорбных событий наш ангел восседал на ветке двухсотлетнего дуба и, весело болтая смуглыми ногами, смотрел, как солнечные зайчики пляшут в густой зелёной кроне. Большой колокол на звоннице давно уж пробил пол-второго; над опушкой, которая была недалеко от церкви, и наш герой всё слышал (хотя не обращал внимания) – так вот, над опушкой плыл густой медвяный дух: старуха попадья пекла сладкое. «Заявиться, что ли, в церковь», – подумал наш герой. – «И, на правах посланца небес, попросить у них немного печенья. Одно себе, два Ивану.. Хотя, конечно, лучше бы наоборот. Ивану одно, а мне два – или даже три», – тут он позволил себе лёгкую ухмылку: ведь на самом деле не был ни сквалыгой, ни обжорой. – «А если когда-никогда ненароком объемся, Господь крепко зол бывает».
По ветке полз жучок; ангел подхватил его на палец, поднял и подул. Жучок униженно сучил лапками, топорщил крылья, жужжал и зудел пышными усами-щёточками… Ангел, весьма довольный своей проказой, опять ухмыльнулся. Вскинул руку; дунул ещё раз. Жук слетел с его запястья и, подхваченный быстрым ветерком, умчался куда-то. («В неведомую даль», – подумал ангел. – «Хотел бы и я так… Чтоб незнамо, в какие края. Чтоб только ветер за спиной; чтоб никаких тебе поручений от … Чтоб за глупыми мальчишками смотреть не приказывали», – и сам же расхохотался над собственной ленью.
Что сейчас делает Ивашка, ангел не знал. Хотя, вообще-то, числился в небесных ведомостях именно его хранителем, так что должен был. Святой Николай часто журил его за это (впрочем, как правило – ласково, по-отечески; наш герой давно приучился не обращать внимания на выговор от него. Совсем другое дело, когда злился Бог – с Его гневом никто из крылатого воинства совладать не мог и, слыша громовые раскаты над головой, все обычно удирали куда глаза глядят. Бога это изрядно веселило; Он хохотал, как безумный (да и был на деле, правду сказать, немного с причудами. Тысячи лет править Вселенной и не повредиться в уме – невозможно даже для Него).
Бегать от гневного старика по тучам было так же весело, как и спасать мир от чертей. Всерьёз наш герой не боялся: мешамеры – то есть Хранители – как раз и не были похожи на других небесных посланцев потому, что плевать хотели на вздорный, склочный нрав своего владыки. А ещё – на блажь и непотребства, что терпели от смертных. Духи искренне умилялись простому, сварливому характеру людей, и с лёгким сердцем принимали от них хулу. Наш герой и сам относился к людям легко (не сказать, чтоб уж вовсе «смотрел сквозь пальцы» – нет, он был на деле добрая душа, и чувствительностью к тому же отличался; но приколоться – и даже подчас не без ехидства – над племенем младших вполне себе любил).
«Ладно», – подумал он, – «пора бы уже, в конце концов, наведаться к моему подопечному. Глянуть, как он там, и не нужно ли чем-нибудь пособить». Спрыгнул с ветки, к удивлению белок, переговаривавшихся на соседнем суку. «Чак, чак», – занервничав, крикнула одна. – «Хрр, хрр», – гневно выдавила из себя другая…
Крылья резали воздух. Ветер развевал полотняную рубаху, играл складками пузырчатых шаровар, шевелил непослушные кудри. Прислушавшись к биению своего молодого сердца, ангел вновь засмеялся.
Под ним была земля, ярко позолоченная солнцем и пёстрая, будто миска с овощами, которым вот-вот в суп. Полная народу, гудевшая от топота ног – и босых, и в лаптях, и в тяжёлых ботинках, и – как всегда – в щёгольских сапогах… Девчонка в синем платке, возившаяся с мотыгой на грядке, не разгибала спину (но даже и так, видимая лишь сверху, она производила очень колоритное впечатление), а, заметив наконец мешамера, приветливо помахала ему (он, правда, совсем не помнил, кто она такая. Даже если встречал её когда-то раньше. Но всё равно, это было очень приятно).
Вот и село. Первый дом, второй… третий.
Во дворе было пусто, если не считать двух-трёх грязных кур, копошившихся возле помойки. Мальчика там не было. У огромной песчаной кучи, ещё не высохшей после вчерашнего проливного дождя, валялось ведёрко – набитое почти до половины. И совок (его любимая игрушка). «Значит», – подумал ангел, – «он не сам ушёл. Унесли его. Что-то стряслось… плохое. А ты, лодырь, в это время на дубу прохлаждался».
В небе клубился густо-серый дым: след, который оставляют за собою гигантские птицы, когда залетают к нам из чёртова пекла.
«Это ворон», – понял ангел. – «Верный слуга наших краснорожих и толсторогих друзей- приятелей. Да, это он!».
Больше некому было украсть мальчонку…
Он раздражённо притопнул босой ногой: надо же было так опростоволоситься! Ну что ж… «Сам виноват, сам теперь иди его искать».

3

Ивашка сидел на крыле у ворона. Грязные, худые мальчишечьи ноги, торчавшие из куцых белых штанов, свисали прямо в воздух – в голубую бездну. Он видел под собой облака, под облаками – белые, розоватые и серебристо-синие шпили больших городов, замков, поместий… Ему на всё это было наплевать.
Он видел под собою равнину. На той равнине стояла девушка, игравшая в мяч с драконом. При этом второй дракон (совсем ещё маленький, детёныш) не уставал посасывать её грудь — а зеленоглазый мужчина с золотыми волосами и карлик, похожий на него, как на брата, так же точно не уставали аплодировать. И странная женщина, более всего смахивавшая на труп (да-да — полуразложившийся, кстати!) улыбалась против воли…
А потом картина сменилась: теперь взору мальчика предстали двое, идущие по пыльному тракту. Один – в грязной хламиде, весьма похож на Господа с сестриной иконы, только, судя по всему, голодал уже не первый день; вот и истощал до крайности. Второй был стар, лыс и очень толст; белый плащ с кровавым подбоем не придавал ему солидности.
Двое о чём-то оживлённо спорили. «Ну не-ет, добрый человек, неправ ты!» – кричал нищий, горячо и рьяно показывая руками… а вот куда именно он показывал, и что хотел этим сказать, Ивашка не сообразил. «Есть, есть ещё многое на свете, друг понтифик, что и не снилось вашим учёным книжникам!»
Спорщики скрылись за поворотом; они шли туда, где (как увидел мальчик с высоты) в конце пути был холм с тремя высокими столбами. Но ни первый спорщик, ни второй пока не догадывались, что именно их там ждёт…
А потом ворон подлетел к железной (причем, полностью железной – не только снаружи) башне на утячьей лапке. Она стояла, оборачиваясь кругом себя, и на пороге ждал толстый краснорогий дьявол.
Ивашку приняли, как говорится, прямо в вилы. Подцепив его за ворот сорочки, дьявол торжествующе пронёс мальчика внутрь – по узкому, полутёмному проходу, где за решётчатыми стенами тлели багровые огни. Войдя в большую комнату с земляным полом (там царила жуткая грязь), бес откозырял своему злому начальнику и трём его подручным. Сбросил Ивашку наземь. Ухмыльнулся, разглядевши в углу щуплую девчонку в голубой юбке – та сидела на длинной скамье и сосредоточенно пряла.
Злой чёрт – начальник – тоже ухмыльнулся. Самодовольно прищёлкнул языком, зевнул, потом рыгнул и сказал:
– Приказываю – девчонку сегодня подать на обед, парня – завтра. А теперь – р-разойтись!
Худышка плакала, размазывая слёзы по лицу грязной ладонью. Ванька, ни жив ни мёртв, жался к её ногам. Черти ржали во всю глотку; потом – убрались вон.
Крутилось веретено; большой круглоглазый пёс вышел из угла, посидел, посмотрел, скучающе цапнул Ивана за пятку короткими кривыми зубами, и полез обратно к себе – в тёмный закуток.
Появились какие-то другие два чёрта. Схватили девочку под микитки, потащили прочь… Летучие мыши под потолком протяжно заревели, потрясая громадными крылами. Ванька подумал, не зареветь ли и ему. Выждал пару минут, пока стихли шаги охранников, и, убедившись, что в комнате никого нет, кроме него самого и пса – заревел.

Тем временем ангел, не зная обо всех этих ужасных вещах, мчался через дремучий лес, надеясь отыскать следы ворона.
Навстречу нашему герою, по широкой песчаной дороге, катилось Нечто.
Выглядело оно так: рыхлый, неровный комок грязного, сизого теста, на кое-как слепленного нерадивой хозяйкой, и очень мало к тому же пропечённый. Но у него был рот (вернее, пасть: объёмистая, судя по тому, как чудище её разевало, довольно жадная), были глаза, подобные чёрным изюминкам, тонкие ручонки… и всё. Ног не было. Быть не могло.
Ангел еле удержался от соблазна пнуть его пяткой, такое оно было мерзкое. Но, подумав, всё-таки решил чуть более мирно поговорить.
– Э-эй, – прокричал он раньше, чем тварь пересечёт дорогу. – Даже не поздоровался.
– Что мне с тобой здороваться, – хмыкнуло оно. – Ты кто вообще такой?
– То же самое у тебя я хотел спросить…
– У меня? Да ведь я давно на весь лес знаменит. Не знал разве? – (Он умолк, видимо, что-то прикидывая про себя, и мешамер счёл это хорошей возможностью подойти к нему ближе). – Я от медведя ушёл, – заворчал грязный ком. – От самого лесного хозяина. Он меня сожрать хотел, но я обманул. Слышишь, парень? Так что не слишком о себе воображай, ты мне не соперник.
Огромный рот дёрнулся, раскрываясь и схватил воробья. Чавкнул, сдавливая его челюстями; сглотнул. Гордо посмотрел на ангела.
– Я в лесу владыка, – убеждённо сказал страшный колобок. – Так что прочь с дороги.
Ангел только скорчил недоумевающую гримасу и развёл руками.

4

За селом дорога раздваивалась; левый путь (над ним, должно быть, чёрный птах и летел) вёл на широкую просеку; правый – к густым дебрям, куда и чёртов-то прислужник сунется в одном-единственном случае: если жизнь крепко надоела. Ангел понял, что надо бежать на просеку: ведь там – люди!
Но первое, что он увидел там, на ней, была банальная куча мусора. Огромное количество всякого старого хлама. Бежевая, пушистая и залитая багровой грязью кроличья лапа – почему-то без тела, однако ещё двигавшаяся…
«Он бежал по дорожке», – мелькнуло в мозгу мешамера. – «И ему перерезало ножки. А пришить их назад – вот уж бедный, толстый и глупый крольчище! – даже старым опытным ветеринарам не под силу… Пожаловаться, что ли, нашим на Небесах?»
Ангел продолжал свой путь. Вскоре он увидал поваленное дерево, за которым копошились разные мелкие твари: круглотелые жуки с тёмно-бурыми боками и тонюсенькими ножками, ловившие мух; худой бельчонок с проплешинами в шерсти, еле-еле сумевший выдрать хвост из пасти большого толстого паучары; какие-то странные цветы, жадно, без прожёвыванья, заглатывавшие насекомых…
«Все только и знают, что друг дружку жрать», – подумал мешамер. – «Что за жизнь такая!»
И отправился дальше.
Кот в чёрной каракулевой шапке, склонившись вместе со своею метлой над грязным газоном, трудился в поте лица своего (вернее, морды. Но это не так важно). Бурая его шерсть, перехваченная ярко-красным пояском, блестела на солнце, когда он усердно выметал жухлые листья.
– Эй, – окликнул мешамер пестро одетого бородача на осле. Тот оглянулся, осветив довольно мрачное и унылое место по-настоящему доброю улыбкой. Ангел помахал ему рукой; он знал, что как раз в эту пору знаменитый хитрец Федосий собирается на базар – и мысленно пожелал ему удачно «поохотиться». Потом он вошёл в лес и, как и раньше, выискивая в небе след чёртова посланца, стал пробираться по густым дебрям.
На это ушло больше полусуток; а когда порядком стемнело, он оказался возле замка.
Замок стоял на утиной лапке, поворачиваясь туда-сюда кругом своей оси. Единственное крохотное окошко, под самой крышей, узенькое, зарешёченное… Ангел подлетел к окошку, посмотрел внутрь.
Там, на железном стуле, перед громадною печью сидел злой чёрт и ворочал угли кочергой. Чуть поодаль, ближе к стене, бедный Ивашка, сидя на коленях, играл серебряным мячиком. Было видно, что ему это уж давно наскучило. Мальчик ждал, когда хоть кто-нибудь придёт и заберёт его отсюда; впрочем, судя по горестному выражению лица, он в это не слишком верил…
Что до чёрта – чёрт был толстый, весь красный, как рак, и мешамер подумал: «Иметь с таким дело – себе дороже». Выхода, впрочем, не было.
Ангел спустился; постучал в ворота. Подождал, пока гулкий звук раскатится по коридорам, и вот, наконец, они открылись.
– Чего тебе? – хмуро буркнул КТО-ТО, плохо различимый в тени.
– Пусти меня, братец чёрт, – жалобно попросил мешамер. – Я шёл из ада на небо, сбился с дороги, не представляю даже, где можно на ночлег остановиться. Решил вот попытать счастья здесь…
– Ладно, входи. – Дверь открылась. Злой чёрт недовольно пялился на внезапного предвечернего визитёра. – Голодный, небось?
– Как чёр… как ты, братец!.. – согласился мешамер, потирая живот.
Он заглянул в каморку; увидел Ивана, скорчил ему весёлую гримасу и подмигнул. Мальчик сидел, широко раскрыв глаза, ибо не понимал ничего: дядя Хранитель пришёл… за ним? А где он раньше был? Почему, когда злой ворон напал, его на месте не оказалось?..
– Отдохни пока тут, – молвил чёрт. – А я пойду баньку затоплю. С дороги попариться не грех; ещё потом посидим, приговорим пару кружек с брагой, крепкою да ж и в о й, как в старину делали. Ты ведь не откажешься, да?
Ангел улыбнулся:
– Да. Это будет здорово.
Чёрт ушёл; а он, сидя на его железном стуле, скучал и время от времени поглядывал на Ивашку (впрочем, тот делал вид, будто поглощён игрой, и не замечает своего Хранителя – как говорится, в упор. «Оплошал я», – понял ангел. – «Оплошал, задумав сейчас поиграть с ним. У меня на роже написано «всё хорошо», а он же видит, что это – не так! Вот и не поверил…») От такой досады просто-напросто плакать хотелось. Правда, наш герой не унизился бы до этого, но… Всё равно ведь на душе кошки скребли!
Стол был накрыт – там стояла миска с пузатыми варениками; правда, ангел не особо-то на них налегал, памятуя, что чёртово угощенье впоследствии может обернуться изрядно больным животом. Да и тем более – в баньку скоро… Под пятками были половицы, от которых шёл довольно приятный холодок; в углу шуршали прусаки. Юный мешамер понемногу успокаивался, думая про себя: «Не-ет, зря я так переполошился. Чёрт хоть и злой, а дурной! И убежать он нам вполне себе позволит, верней, спохватится, когда уж будет поздно… Хватки у него настоящей нет, вот что!»
Сгущалась ночная тьма. За окном выли волки (а может, не волки, – может, какая нечисть пострашнее).
Из тёмного чулана, еле-еле ковыляя на коротких ножках, выкарабкалась тряпичная кукла. С дыркой вместо носа, со ртом, зашитым суровой нитью.
Скорчила страшную рожу, промычала «Ы-ы-ых…», и поползла в подпол.
В углу комнаты летучая мышь, не удержавшись (по своему обыкновению) вниз головой на потолочной балке, рухнула в котёл с кипятком. Её вой долго разносился окрест, и даже был слышен снаружи.
Вошёл пёс, у которого были заметные проплешины в шерсти, красный нос и подслеповатые глаза. Ангел принялся гладить пса. Тот благодарно лизнул его в лодыжку.
– Не верь чёрту, – рявкнул пёс. – Он всех заманивает распить бражку на двоих, а потом никто с этой гулянки живым не приходит.
Ангел хмыкнул.
– Николай-угодник не выдаст, – уверенно изрек он, потрясая указующим перстом. – Свинья не съест! Тем паче – не съест и злой бес. Авось, будет всё путём…

5

Предпоследняя кружка с брагой лежала на столе, опрокинутая; ангел расслабленно потянулся, чувствуя себя довольно-таки неплохо. Перед его глазами вдруг – ни с того ни с сего – встало по-детски круглое, доброе и милое лицо Айи, которую он оставил в Раю не далее как вчера; ангелица усмехалась во весь свой большой ярко-алый рот; лукаво сожмурив левый глаз, грозила пальцем… а потом вдруг превратилась в лысого старого чёрта. Чёрт по-прежнему поглощал пенный напиток, и на глазах становился всё больше, толще… н а г л е е.
– Может, отпустишь его? – мешамер, как бы вскользь, кивнул в сторону Ваньки.
– Отпущу, – злой был (вернее, к а з а л с я!) на удивление покладист. – Если ты со мной сыграешь в карты.
– В дурачка?..
– Старая добрая игра. Без того, чтоб филонить; без особого там выделывания… Так (…)

Была ночь. В старом замке, что стоял на утиной лапе и оборачивался кругом себя, было тихо и темно. Холодный ветер, еле слышно, играл черепицей; шевелились кусты по бокам от дома, страшными своими руками-ветвями желая хоть кого-нибудь заграбастать; ворон, прошмыгнувший мимо, торопливо присел, чтоб не попасться им, и мигом поскакал в другое место. Словом, ночные страхи выползали из нор, и начиналось их обычное, донельзя т ё м н- о е, времяпрепровождение.
Только одно окошко – под самой крышей – светилось едким рыжим огнём.
В зале, где когда-то была библиотека, творилось не пойми что. Повинуясь не слышимому здесь, но уловимому каким-то шестым чувством сквозняку, летели пергаментные свитки и книги (надо думать, вовсе не с Законом Божьим!) На ходу превращались в огромные факелы. Дрожали плиты пола, по стенам ползли трещины: злой чёрт впал в настоящую ярость… Кое-как закутавшись в простыню, наш мешамер тащил сонного мальчика на плечах. Торс юноши ярко был озарён красным светом, вокруг плясали странные – чтоб не сказать «страшные» – тени, и крылья, сложенные за его спиной, производили воистину жуткое впечатление.
Осторожно ставя ногу на скрипучую половицу, ангел вздохнул. «Ещё чуть-чуть, самую чуточку», – говорил он себе, – «и выберемся! Что, первый раз в переделку попали?..»
Но тут же, перепуган до смерти, шарахнулся в сторону: огонь, подбираясь к ногам мешамера, едва не опалил его. Мальчик у ангела на руках очнулся и заплакал.
– Что такое, – спросил Иван, – что?..
– Ничего особенного, – вздохнул ангел. – Просто я тебя проиграл в карты. Старому злому чёрту. Непутёвый я, что ж поделать, и вечно мне не везёт! Но ты не бойся, малыш. Я тебя злому не отдам. Авось как-нибудь прорвёмся, …
Половица – с резким «тресь!» – проломилась посередине. Они падали, погружаясь во тьму.
А потом… Потом вдруг, откуда-то сверху, хлынуло сияние.
Зелёные, розовые и голубые лучи… Они устремились к центру этого странного разноцветного огня; и, пока подлетали, ангелу казалось – он слышит грозный голос Николая Мирликийского: «Что же ты за слуга Небес, если даже ребёнка спасти не сумел; теперь ты уволен! Навсегда. Иди на землю!»
– Глупые взрослые, – молвил Ванька, и… прижался к плечу своего неудавшегося Хранителя.
Он страсть как не хотел, чтоб ему назначили другого.

6

Пастушья кучма, из-под которой виднелись длинные светлые кудри; небрежно накинутая бурка — грубая, чёрная… Постолы с загнутыми носками. Ясные глаза. Нос и щёки, усеянные веснушками. Губы, плотно сжатые: даже тень улыбки не озаряет эти гордые и прекрасные, но суровые черты.
“Ох-ох-ох. Слышал бы ты себя сам… лет так пять назад! Друг мой Непутёвый, не говори красиво. Твои ш е ф ы, — знаешь ведь, — этого не любят”.
Овцы на лугу, покорно внемлющие песне его рожка. Тучи, залитые густо-красным огнём заката.
“До чего же тут грустно…” — сказал кто-то у него в голове.
“Нет, не грустно”, — возразил второй голос. — “Скучно. Тоскливо. Несмотря на всю эту красоту — мир кажется пустым. Да, в общем-то, так и есть”.
На самом краю зелёного косогора, свесив ноги в пустоту, сидели двое. Эфреут и Айя, посланцы Небес. Можно сказать, “проверяющая комиссия”.
А ещё… Ещё они были когда-то его друзьями.
— Значит, теперь ты человек? — хмыкнул Эфреут.
— Могло быть и хуже, — задумчиво пожёвывая травинку, сказала верная Айя.
— Да, конечно, — бывший мешамер вздохнул, протёр глаза рукавом и принялся ковырять землю концом своего посоха. Он очень не хотел сейчас глядеть ангелам в глаза… — Могли вообще отправить в преисподнюю. Кочегаром работать. Лучше уж изо дня в день висеть тут, над горой на пегасе, в надежде что хоть что-то произойдёт, чем…
— Чем стать — как ты бы мог тогда сатанаилом. — Отец наш Небесный очень милостиво с тобой обошёлся, приятель!
— Я знаю, — хмуро ответил наш герой. — По гроб жизни благодарен Ему…
— Слу-ушай, Непутёвый, — простонала Айя, — ну не надо быть таким букой! Мне тебя жалко. Правда, жалко. А ты не веришь…
— В раю, — сказал Эфреут, — давно уже ходят байки, как ты удирал от Николая-угодника. Шесть священных ворот, говорят, сломал…
— Тебе болтать-то попусту не надоело? — отмахнулся он. — Эфреут, мы с тобой не год и не два знакомы. Что ж я, по-твоему, на такие откровенные сказки “поведусь”?
Он хотел что-то ещё добавить — и вдруг застыл, вглядываясь в зелёный сумрак чащи: там, где кончался косогор, под старой берёзой, стоял незнакомый парень в холщовой сорочке. На лице его читалась робость, отчасти — смущение; он явно был здесь в первый раз.
— Ванька, — ахнул бывший ангел. Бросился, раскинул руки — обнять, поскорей прижать к себе…
— Ванька, братец ты мой! Нашёл… Ну надо же.
— Не знаю, как там наши ш е ф ы на Небесах, — Айя по-свойски беззастенчиво обхватила Эфреута за плечи, не скрывая, как её распирает от эмоций, — зато я — я ужасно довольна, что эта история кончается хорошо!
Солнце заходило; с пастбища доносилось жалобное блеянье овец, которым давно не терпелось в хлев… А Непутёвый всё кружился в дикой пляске с Иваном, смеясь во весь рот. И было совсем неважно, что на землю ложится ночная тень, что от оврага веет прохладой, что, в конце концов, если он не вернётся вовремя, от хозяина нагорит… Т а к радоваться мешамеру ещё не выпадало никогда.

 

Обсуждение закрыто.

 
%d такие блоггеры, как: