RSS

Кольридж, «Старый Мореход»

Сложная поэма, насыщенная неоднозначными символами; в мир, изображаемый Кольриджем, нелегко вникнуть — так же, как например, в мир Гофмана или Сальвадора Дали.
Как сказала моя мама — автор в этой поэме «разделил две жизни». Говорил одно — а в подтексте совсем, совсе-ем другое…
Вот завязка сюжета: путники встречают таинственного старца, он рассказывает им свою историю… Что’ бы написал на месте С. Кольриджа любой другой поэт?
Наверное, что-то вроде:

«На свадьбу шли трое веселых гостей,
попался им старый моряк на дороге, —
Из них одного удержал он, в тревоге …
— «Что надо, старик? Отвечай же скорей!»

Это «перевод», точнее, пересказ Аполлона Коринфского. Тут все прописано подробно, четко и точно: гости — веселые, моряк — не «где-то там», а на дороге. Нетрудно представить себе — типично английский пейзаж, сумерки, холмы вдалеке… Моряк, должно быть, в лохмотьях; путники, наоборот, шикарно одеты…
Ну а теперь посмотрите перевод Левика:

«Вот Старый Мореход! Из тьмы
вонзил он в Гостя взгляд.
— Кто ты? Чего тебе, старик?
Твои глаза горят!»

В ЭТОМ мире нет конкретики. Нет предстоящей свадьбы, нет дороги… ни даже двоих спутников Гостя. Одна только тьма — а из неё чей-то огненный взор. И ничего больше нет. Даже рук:

«Горящим взором держит он, и Гость не входит в дом;
Как зачарованный, стоит пред Старым Моряком…»

Что же это за Гость? Приходится заглянуть в «заметки на полях», чтобы там прочесть все положенное (мы это уже видели в пересказе Коринфского — и про свадьбу, и про реальный мир). Самому-то Кольриджу оно мало интересно: он, если так можно сказать, пишет «диалог двух теней, блуждающих во тьме».
Образы оживают — даже самые случайные, не значимые и пропускаемые читателем (в обычном сюжете. А здесь — другое дело). Тень альбатроса, убитого Старым Мореходом, нависает над ним, как крест, который ему судьбой назначено нести.
(Перевод Левика: «Мертвый альбатрос на мне висит взамен креста». Так и сказано, как видите. Но в переводе Гумилева — который традиционно считается одним из лучших — все проще:
«Мне на шею альбатрос повешен ими был». Т.е., гениальный Гумилев в первую очередь передавал СЮЖЕТ.
С другой стороны, даже «внешний» фабульный костяк этой истории, в отрыве от того, _как_ Кольридж все подает (обратим внимание на то, чт_о_ происходит) — это потрясающие образы, экспрессивные, наполненные многими смыслами сразу… куда до них русскому символизму… Вспомните, как Смерть и Жизнь-в-Смерти на полуразвалившемся остове корабля разыгрывают в кости судьбу ггероя. Вспомните, как — давно мертвая команда приходит Моряку на помощь, едва только оказывается ему нужна.
Значит, можно читать и без этого — «разделил две жизни»? И тогда поэма произведет не менее сильное впечатление (поэтому переводы Гумилева и Меламуда не устареют никогда.
Но левиковский — тоже останется единственным в своем роде, литпамятником нашей школы перевода).
Многократно ненавидимый мною «любимец» советской цензуры, бойко и гладко строчащий своих псевдо-Байронов (пополам с псевдо-Гейне) Вильгельм Левик — он, как ни странно, проник в замысел великого безумца и наркомана Кольриджа. Представил себе «сдвинутую реальность» примерно так же, как видел ее сам автор.
Поэтому все три перевода обязательны к прочтению. Ну а пересказы А. Коринфского и Я. Фельдмана — «мимо кассы» (кстати: он Я. или Е. Фельдман все-таки? 😉 Омич или «хайфич»? Или — сам стесняется признаться? 😉 )
Возвращаясь же к Кольриджу — скажем так: эта поэма = ОЧЕНЬ любопытный эксперимент, который можно сравнить, например, с «Петербургом» того же Андрея Белого (если помните, там была идея, что «наше восприятие преображает реальность».
Классика не стареет. Рад, что старину Сэма читают до сих пор.

Реклама
 

Обсуждение закрыто.

 
%d такие блоггеры, как: